Мадикен (madiken_old) wrote in tver_bul,
Мадикен
madiken_old
tver_bul

Category:

Лавочки Тверского

Хочется поговорить о любви.
Почему не вешают памятных табличек на скамейки. Я бы повесила! Вот в Англии есть именные скамейки. Их ставят в парках и скверах, на них пишут имена любимых, тех, кого хотят помнить.
Следующий дом — театр. В то время, о котором пойдет речь, - это Камерный театр под руководством Александра Яковлевича Таирова. Но речь пойдет не о Таирове. Речь пойдет о Мариенгофе. И об одной замечательной скамейке.


Это скамейка напротив театра. Вот она.





На ней сидят мои бабушка и дедушка, а в коляске мой дядя Павел. Это 1938 год. А вот в 1920-х годах на ней часто сиживал Анатолий Мариенгоф. Он имаженист. Друг Есенина. Это его фамилию носила улица Петровка, когда в 1920 году имаженисты решили переименовать улицы и даже заказали таблички. Петровка носила имя Мариенгофа, имя Есенина не то Тверская, не то Кузнецкий мост (первоисточники спорят), Большая Дмитровка была переименована в улицу Кусикова. Самое смешное, что на таблички мало кто обратил внимание, затея не удалась.

Итак, Мариенгоф. Почему именно он? Потому что, когда мне было лет семнадцать, я прочитала его воспоминания об отце, о своей жене, о Есенине. И они поразили меня. Я поняла, что именно такими должны быть отношения отца с сыном, мужа и жены. Эта книга стала эталоном. Потом я прочитала «Циников» и выучила наизусть. Когда мы встречались с тобой, помнишь, мы цитировали целые куски, диалоги. Эту книгу я давала читать всем. Ее прочел даже папа, и это, пожалуй, была единственная книга, которую мы с ним обсудили. Мне было неважно, как Мариенгоф описал Есенина, Есенин был для меня номер два, потому что у него никогда не было такой жены, такого сына и такой семьи. Вот!

На скамейке напротив театра Таирова Мариенгоф ждал свою будущую жену —Анну Борисовну Никритину («во всей Москве только она сама с важностью называла себя столь пышно»). Есенин тут же окрестил ее Мартышка или Мартышон. Это были легендарные сидения на скамейке. В театр Мариенгоф войти не мог. В то время было противостояния Таирова и Мейерхольда. Шершеневич пишет об этом: «это не был спор по существу. Оба взаимно упрекали друг друга. М.упрекал Т. в эстетизме, Т. ставил в вину М. Бессистемное новаторство.» Оба были эстеты. Так вот, Мариенгоф в то время был близок Мейерхольду. В его театре ставился «Заговор дураков» Мариенгофа и «Пугачев» Есенина. Войти в театр Таирова было нельзя. Репетиции заканчивались поздно и Мариенгоф сидел до двух, а то и трех часов ночи. Домой приходил поздно, замерший. Жили они тогда вместе с Есениным в Богословском переулке. Но не в том, который рядом с театром (как я одно время считала и сбилась с ног в поисках мраморной доски), а нанынешней улице Москвина, по другую сторону Тверской. Есенин обещал замершему Мариенгофу подарить теплый цилиндр с наушниками. Тогда же и появилась прозвище Мартышка. У Никритиной «глаза как николаевские медные пятаки, почерневшие от времени, и это при голове, похожей на мячик для лапты, и при носе, за который не ухватишь». Вот любящий муж описал!. Мариенгофа же прозвали Брамбиллом, потому что в Камерном был спектакль «Принцесса Брамбилла». Это было самое начало их романа. А потом Есенин уехал на Пречистинку к Айседоре Дункан, а Никритина перебралась к Мариенгофу. Переезд был прост. «Она просто перенесла на Богословский крохотный тюлевый лифчик с розовыми ленточками. Больше вещей не было». Через год у них родился сын. Никритина не поехала на гастроли с театром по Европе. Но в награду за сына Мариенгоф написал специально для нее пьесу. О постановке пьесы для Никритиной разговор состоялся на скамейке Тверского бульвара (неужели, на той же самой!)
Когда поставили памятник Есенину, я мало удивилась. Есенин же друг Мариенгофа. Только вот почему-то Маренгофа рядом нет. А жаль.
За что люблю Мариенгофа?
За стихи:
Наплевать мне, что вы красавица.
Дело друг мой не только в роже.
В этот век говорят: «Он мне нравиться!»
А сказать: «Я люблю», - вы не можете.
Или:
И я умру, по всей вероятности.
Чушь! В жизни бывают и покрупней неприятности.
За то, что открыл несколько простых истин. А именно: «мы не можем сразу заснуть, как легли в постель. Нам для этого необходимо с полчасика почитать. Это убаюкивает. Сегодня полчасика, завтра, послезавтра. Так из года в год. Глядь, и весь Толстой прочитан, и весь Достоевский, и весь Чехов. Даже Мопассан и Анатоль Франс.»
И еще: «Бабушка! Какое это чудное заведение — бабушка! Что бы мы делали без этого чудного заведения, придуманного самой жизнью!» Это написано, когда они с женой уехали в Париж, а сына оставили с бабушкой. Об этом я вспоминала в самолете, летящем все туда же, в Париж. Лешка, мы летели вместе, а Татка была у бабушки!
У Мариенгофа я научилась, что дружить мужу и жене, а так же родителям и детям так же важно, как и любить друг друга. И тому, что для ссоры вполне хватает 20 минут, а потом надо поговорить и разобраться во всем.
Говорят, что в своих книгах Мариенгоф исказил «светлый» образ Есенина. Пьяница^ дескать, с женами обращался не так, как подобает пролетарскому поэту. Я же, читая его «Роман без вранья» видела только, как он любил и ценил Есенина.
А эти замечательные истории?
Первая, как в холодную неотапливаемую зиму 1919 года Есенин и Мариенгоф наняли какую-то начинающую поэтессу не на секретарскую работу, которую она искала, а не много ни мало, греть их постель. Она должна была 15 минут каждый вечер приходить и своим голым телом в неотапливаемой квартире греть холодные простыни. Они же, Есенин и Мариенгоф, обязались не посягать на ее честь и четыре вечера, сидя спиной к постеле, писали стихи. А на пятый день поэтесса заявила, что греть постель ангелам не нанималась и, хлопнув дверью, ушла. Вот она загадочная женская душа!
И вторая история. Не о холоде, а о голоде. Есенин и Колобовым ездили за урюком и так его наелись, что разодрали себе все десны. Кровотачащие десны приняли за симптом сифилиса и в 6 утра заявились к врачу-венерологу. Стучали, кричали. История закончилась тем, что доктор прописал одному «зубной элексир и мягкую зубную щетку, а другому: «Бром, батенька мой, бром!»

Кстати обратите внимание на «мусорку» справа. у Мариенгофа в «Циниках» читаем: «По всем улицам расставлены плевательницы. Москвичи с перепуга называют их «урнами“». А ведь правда, моя бабушка всегда говорила — урна.

И Маяковский...

Товарищи люди,
Будьте культурны!
На пол не плюйте,
а плюйте в урны.

Хотела целиком напечатать, но мы же о любви говорим, про плевки не хочется.
Tags: 1920-е, Камерный театр, лавочки Тверского
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments